Политика Китая в Центральной Азии

Версия для печати

По мере перемещения центра тяжести мирового развития в сторону Азиатско-Тихоокеанского региона политическая значимость Центральной Азии как геополитической сердцевины («хартлэнда») Евразийского континента будет только возрастать. Этот самобытный, обширный регион и Китай тесно связаны между собой в силу исторических и географических причин. Народы северо-западной части КНР родственны тем, что проживают по другую сторону от нынешней государственной границы Китая. Просторы Центральной Азии, как утверждают некоторые ученые из этого региона, в глубокой древности входили в ареал распространения особой кочевой культуры, который раскинулся от монгольских степей до низовьев Дуная, культуры, оказывавшей, по их мнению, значительное влияние на соседние оседлые цивилизации, прежде всего славянскую и китайскую[1]. Так это или не совсем, но очевидным фактом является то, что Центральная Азия стала местом соприкосновения, но не смешивания, христианско-православной (Россия), мусульманской (Ближний и Средний Восток) и конфуцианско-буддийской (Китай) культурно-цивилизационных ветвей человечества. Это уникальное состояние в целом сохраняется и по сей день при отчетливом и неоспоримом господстве ислама.

Быстро растущее в последние годы сотрудничество Китая с данным регионом все заметнее принимает облик тесной связки. В чем движущие процессом интересы? Сколь прочным и долговременным может быть такой формат взаимодействия? Тему можно рассматривать в разных ракурсах. В панорамно-обзорном плане - как часть общей политики Китая на постсоветском пространстве[2]. Но, думается, не мешает попытаться укрупненно высветить те узловые моменты, которые, на наш взгляд, претендуют на роль каркаса такой связки.

* * *

В Пекине исходят из того, что Центральная Азия играет стратегически важную роль в обеспечении национальной безопасности современного Китая. Наряду с Россией, этот регион выступает для него в качестве своего рода глубокого тыла, беспроигрышной опоры перед лицом все более тревожащей Пекин переориентации военных акцентов США на тихоокеанский бассейн, где нарастает конкуренция двух центров тяготения – США и КНР. К тому же заметна оправданная обеспокоенность Китая по поводу активизации заходов Запада в отношении Центральной Азии на фоне неопределенности афганского фактора.

Такой подход Пекина к Центральной Азии не нов. Он начал давать о себе знать еще в ходе нормализации советско-китайских отношений в 1980-е годы. Уже тогда КНР, действуя через Синьцзян-Уйгурский автономный район, начала устанавливать прямые контакты с советскими среднеазиатскими республиками. После некоторых раздумий в связи с распадом СССР в конце 1991-го года Пекин прочно утвердился в этой точке зрения. Выстраивая свою линию на постсоветском пространстве, Китай параллельно с акцентом на Россию, стал выделять регион Центральной Азии. Первейшим показателем (подтверждением) можно считать решение вопросов о границе в 1990-е годы между Китаем и его непосредственными соседями - Казахстаном, Киргизией и Таджикистаном.

Строго говоря, в их случае, в отличие от Российской Федерации, ставшей правопреемницей Советского Союза, следует говорить не об урегулировании пограничных вопросов на той границе, которая перешла по наследству. Суть дела для них состояла в полноценном установлении границы с Китаем, ибо три бывшие союзные республики превратились в одночасье в новые независимые государства, в суверенных членов международного сообщества. Они были вправе не соглашаться с теми наработками по Западной части границы (от Монголии до Афганистана), которые обозначились к 1991 году в ходе третьего этапа советско-китайских переговоров, возобновившихся в 1987 году, и начать все заново.

Установление, то есть прокладка границы зачастую осуществляется в опоре не на историко-правовые аргументы, а руководствуясь политически приемлемой для обеих сторон целесообразностью. А уже тогда в трех среднеазиатских странах начали раздаваться голоса, утверждавшие, что русско-китайские договорные документы XIX и начала XX веков о разграничении в Средней Азии были составлены чиновниками царской России и императорского Китая без учета воли местных вождей и особенностей расселения народов, традиционных привычек и миграционных потоков. Китай, в свою очередь, также мог пересмотреть свои подходы, зафиксированные на переговорах с Советским Союзом. В китайских научных кругах и в общественном сознании с давних пор (и по сей день) превалирует точка зрения, согласно которой многие центральноазиатские земли находились под властью китайских императорских династий с древних времен и по вторую половину XIX века[3].

Показательно, однако, что разрыва с переговорными принципами и заделами не захотел никто. Здесь, надо признать, не обошлось без консолидирующей роли России, хотя никакого навязывания или давления с ее стороны не было ни в чем. Сугубо в двустороннем порядке в течение 5-8 лет были найдены и оформлены разграничительные развязки, включая все считавшиеся самыми головоломными участки. При этом перелицовки прежней границы не произошло. Это особенно заметно на примере наиболее обширного по площади высокогорного района Памира в Таджикистане. Хотя первоначальные мнения сторон разительно расходились, начертание границы там по существу осталось прежним. Все найденные решения можно назвать сбалансированными, добротными и не шаблонными. Если характеризовать достигнутое тогда Китаем и его тремя партнерами не в плане поверхностного местечкового патриотизма и короткой политической конъюнктуры, а в ракурсе обоюдной стратегической выгоды, сегодня очевидной всем, то неоправданным выглядит шум о какой-то «игре в поддавки» в одну китайскую сторону. При уточнении существующей линии границы допустимы какие-то небольшие подвижки. Когда же границу устанавливают, возможны самые разные варианты, в том числе заметно отстоящие от привычной картины. Нельзя закрывать глаза на то, что не прояви Китай гибкости и конструктивности, не сделай шагов навстречу трем партнерам по переговорам (иногда вопреки своим «историческим представлениям»), вряд ли вопросы границы удалось бы решить вообще, а отношения Китая с ними и с регионом Центральной Азии вообще приобрели бы нынешние очертания и свойства.

Иными словами, можно констатировать, что имело место схождение интересов Китая, Казахстана, Киргизии и Таджикистана в вопросе о границе, в желании снять территориально-пограничные неоднозначности. Проявленное всеми участниками процесса взаимопонимание, его договорно-оформленные результаты послужили, во-первых, солидным импульсом для развития связки Китай и Центральная Азия и, во-вторых, стали играть для нее роль фундаментального фактора постоянного действия.

В тот же ряд следует поставить еще один сюжет политического звучания. В 1996 и 1997 годах между пятью странами – Россией, Китаем, Казахстаном, Киргизией и Таджикистаном – были подписаны два соглашения первопроходческого характера. Они определяют меры доверия в военной области и лимиты военного присутствия в 100-километровых полосах по обе стороны от китайской границы. Все эти годы бесперебойно действует соответствующий контрольный механизм, включающий ежегодное проведение взаимных инспекций, которые не выявили никаких нарушений. Осуществляется большое количество мероприятий и контактов по линии сопредельных военных округов.

Понятно, что без решения вопроса о границе эти соглашения не могут работать – ведь 100-километровые полосы должны отмериваться в глубину от четкой и бесспорной линии. Когда Советский Союз и КНР начали диалог о военной разрядке в приграничных районах в конце 1980-х годов, они имели в виду стимулировать ход переговоров о границе. Но после распада СССР возникла обратная зависимость - движение вперед по непростому вопросу о военной разрядке стало своего рода «заложником» прогресса на пограничных переговорах. Тем не менее, и в этой сфере отката не произошло. Наоборот, два соглашения были заключены даже до завершения переговоров о границе между Китаем и некоторыми из его трех партнеров (поэтому с их реализацией пришлось подождать). Стремление сопредельных с Китаем среднеазиатских государств получить пораньше ощутимые гарантии безопасности от Китая естественны и объяснимы. Пекин, пойдя на такой, можно сказать, беспрецедентный шаг, продемонстрировал не просто конструктивный подход в конкретной чувствительной сфере. Здесь отразились политический настрой и стратегические ориентиры в отношении и России и Центральной Азии. Вследствие схождения интересов возникло самостоятельное весомое слагаемое связки Китай и Центральная Азия.

Попутно заметим, успешный опыт пограничных переговоров с Китаем вполне может служить методологическим подспорьем для постсоветских среднеазиатских стран. Далеко не секрет, что пограничное размежевание между ними по-прежнему является во многом «открытым» вопросом. Граничная чересполосица, доставшаяся в наследство и отягчающая отношения между ними, крайне запутана и трудна для того, чтобы найти компромиссные развязки. А без них не обойтись, поскольку, хотя есть бывшие советские административные границы, речь по существу и здесь идет о прокладке границ между теперь уже независимыми международно-правовыми субъектами. Китай, совпадая в этом с Россией, неизменно выступает за мирное переговорное решение, за недопущение перерастания споров в конфликты, эмоций – в политические распри. Эта китайская позиция, надо подчеркнуть, играет важную сдерживающую роль, вносит свой позитивный вклад в дело обеспечения стабильности обстановки в Центральной Азии и сохранения под контролем пограничных «раздражителей» между отдельными странами региона.

В экономическом плане Китай в целях преодоления ощутимого ресурсного дефицита и проблемы рынков сбыта не скрывает серьезных расчетов на соседние и близлежащие страны Центральной Азии, богатые недрами и остро нуждающиеся в идеологически не зацикленных финансово-торговых партнерах.

В этом смысле решение закреплять свое присутствие в регионе – это не тактическое маневрирование Пекина. Оно однозначно носит долгосрочный самодовлеющий характер. Многочисленные факты показывают, что Китай умело пользуется тем, что центральноазиатские страны все больше стремятся разнообразить географию сотрудничества. Причем они сами нередко инициируют конкурентные ситуации в целях извлечения всевозможных выгод. После распада СССР для политических элит новообразовавшихся центральноазиатских государств необходимость установления тесных экономических контактов с Китаем в значительной мере диктовалась отсутствием альтернативы тому, что Россия весьма надолго забросила регион, если не сказать, что сбросила его со шкалы своих приоритетов. В этот период оживились западные страны. Но у них был заметный правозащитный и демократизаторский уклон, во многом настораживавший правящие круги среднеазиатских стран.

Если Китай мог предложить новым перспективным для него партнерам практически все и проявлял активность, то центральноазиатские страны за неимением серьезных промышленных товаров, занялись капитализацией своих территорий, то есть выставлением на рынок источников минерального и энергетического сырья, отводом земель для прокладки крупных трубопроводов, железных и автомобильных дорог, созданием инфраструктурных объектов.

Китай не преминул грамотно и расчетливо воспользоваться этим. Он буквально ворвался в государства Центральной Азии, предлагая свои и подхватывая местные проекты. Таким образом, по сути, весь регион на сегодня становится для Китая транзитным пространством в расчете на малоуязвимый, в сравнении с морским, сухопутный выход в Закавказье, через Каспий и дальше в Европу, на Ближний Восток, к Средиземному морю (то есть воссоздается Великий шелковый путь на новой технологической основе), через Иран к Персидскому заливу и через Пакистан к Индийскому океану. Иными словами, создаются перспективные для Китая евразийские коридоры, более скоростные и дешевые, чем северные российские маршруты, которые работают уже на пределе пропускных возможностей[4]. Кроме того, в лице стран Центральной Азии Китай заимел крупных поставщиков нужных ему ресурсов на длительную перспективу и гарантированных получателей разнообразных изделий с маркой «сделано в Китае». Так, значительные объемы нефти и цветных металлов, более половины импорта газа Китай ввозит из этого региона по удобным для него ценам.

Как бы то ни было, интересы Китая и стран Центральной Азии в торгово-экономической сфере сошлись и довольно крепко. Пекин продвигает программу построения «приграничного пояса открытости», что означает поощрение субрегиональной интеграции де-факто. СУАР располагает около 30 КПП, что гораздо больше, чем на всей российско-китайской границе. Уже не гипотетически, а как о реальном факте можно говорить о существовании материального фундамента связки Китай и Центральная Азия (торговый оборот со странами региона за последние 20 лет вырос более чем в 100 раз). За упрочение этого фундамента Пекин будет не просто ратовать, а действовать напористо и жестко, играть по-крупному, руководствуясь не сиюминутными прикидками, а исходя из собственных стратегических потребностей. Похоже, что материальная составляющая связки становится в глазах Пекина не внешним довеском для китайской экономики, а весомой частью его внутренних программ устойчивого роста и развития в условиях турбулентности мирового хозяйства, решения задачи преодоления негативных воздействий продолжающегося с 2008 года глобального финансово-экономического кризиса.

Нельзя игнорировать два момента в связке Китай и Центральная Азия. Во-первых, деятельность Китая в целом способствует социально-экономическому развитию центральноазиатских стран, повышению занятости населения и его образовательного уровня, исподволь содействует «стягиванию» региона, все еще разъедаемого центробежными тенденциями. С другой стороны, Китай при всем его благорасположении – отнюдь не альтруист, хотя и прибегает к адресной безвозмездной помощи. Крупные инвестиционные и кредитные средства, как правило, имеют условием приобретение китайского оборудования и техники, то есть работают на поддержание сравнительно высоких темпов роста китайской экономики.

* * *

Было бы упущением не отметить такой специфический компонент связки Китай и Центральная Азия, как имидж модели политико-экономического устройства Китая, получившейся под маркой построения «социализма с китайской окраской». Эта модель, включающая в себя внутреннее и внешнее измерения, оправданно вызывает широкий, можно сказать резонансный, интерес своей нетрафаретностью и перспективами дальнейшей эволюции. Естественен поэтому полярный разброс оценок и мнений относительно ее исторической устойчивости и альтернатив возможных политических поворотов внутри страны и вовне[5]. По своей природе, эта модель в реперных точках весьма напоминает заимствование и развитие идей новой экономической политики в Советской России первой половины 1920-х годов. Не зря, очевидно, в Китае на рубеже 1980-х годов, наряду с ожесточенными спорами об истории КПК после 1949 года и оценке роли Мао Цзэдуна, заинтересованно обсуждались взгляды В.И. Ленина, Н.И. Бухарина, их сторонников и оппонентов по вопросам НЭП и путей строительства советского государства. Развернувшиеся в Китае на развалинах «культурной революции» созидательные процессы в духе адаптации идей НЭП под китайские особенности, современные реалии и представления вылились в довольно целостную конструкцию, объемлющую три основные составляющие.

Во-первых, выборочное и дозируемое во времени использование рыночных рычагов в экономической сфере, широкое включение страны в мировое разделение труда и осмотрительное заимствование иностранного опыта, формирование привлекательных условий для перевода на себя потоков зарубежных инвестиций. Такой образ действий позволил Китаю совершить реальный и качественный «большой рывок», стать одним из главных лидеров мирового развития. Достаточно напомнить, что в острокризисные 2008–2009 гг. «обвалом» в экономике Китая и не пахло, а в 2011 году китайский ВВП прибавил 9,2 % (российский – 4,3 %), правда, имеет место связанная с общемировой конъюнктурой понижательная плавная тенденция.

Во-вторых, сохранение командных высот в руках государства, в том числе преемственность механизма долгосрочного планирования, при направляющей роли компартии со значительно осовремененной идеологией. Реформированию в политической сфере присуща заметно меньшая динамика, чем в экономической области. Все делается с гораздо большей осмотрительностью, в манере «осторожно переходить через реку, нащупывая камни на дне», что объяснимо задачей обеспечения социальной стабильности среди почти 1,5-миллиардного населения по ходу крупных перемен в материальной сфере и при неизбежном воздействии факторов открытости и глобализации в нематериальной.

В-третьих, определяемая двумя вышеназванными моментами и обслуживающая их внешнеполитическая парадигма. Ее исходным пунктом служит идеология практицизма и рациональности (переложение китайского философского принципа «шишицюши», который с подачи Дэн Сяопина обрел полновесное гражданство в пылу тех же дискуссий конца 1970-х годов).

По-существу речь идет о принципе мирного сосуществования, трансформированном под современные условия и международно-правовое поле. Его базовые черты – невмешательство во внутренние дела, уважение выбора народами социального строя и методов развития, равенство и взаимная выгода, решение проблемных ситуаций политическими средствами, поощрение добрососедства – стали стержневым моментом китайской политики партнерства, в том числе в отношении стран Центральной Азии. С недавних пор эта политика пополнилась установкой на «гармонизацию» общества и международного взаимодействия.

Как тут не вспомнить, что В.И. Ленин, выдвигая в свое время тезис о неизбежности длительного периода «мирного сожительства» Советской России с государствами иного устройства, стыковал этот аспект «коренного пересмотра взглядов на социализм» с провозглашением НЭП внутри страны «всерьез и надолго» и отсюда – с необходимостью применения «купеческого подхода» к торгово-экономическим связям Советского государства с внешним миром.

Не мудрено, что позитивная направленность китайской политики партнерства нашла благоприятный отклик в политических элитах среднеазиатских стран. Многие элементы «триады» китайской модели сделались для них притягательными и до некоторой степени ориентирами. Что здесь было от ощущения заброшенности после скоропалительного распада Советского Союза, что – от собственного тогдашнего мироощущения в качестве самостоятельных, но малоопытных игроков, что – от осознания в разы возросшей ответственности, все это заслуживает отдельного разбора. Поставленные перед жесткой необходимостью быстро «учиться плавать в процессе плавания», правящие элиты увидели, что Китай не отворачивается и не пользуется моментом, чтобы назидательно вмешаться, а, наоборот, как бы протягивает руку, если не дружбы, то помощи. Встречного движения просто не могло не возникнуть. Настороженность сохранялась, но предубеждения стали отодвигаться на второй или третий план, а вот интересы начали сходиться. Своего рода квинтэссенцией процесса развития связки Китай и Центральная Азия можно назвать возникновение идеи и процесс образования Шанхайской организации сотрудничества, которая в своей отправной философии зацентрирована на регион Центральной Азии. Совместная подготовка к реализации двух соглашений о военной разрядке, коллективная работа при их разработке и в рамках делегации на переговорах о границе сформировали вектор движения к учреждению в 2001 году Шанхайской организации сотрудничества (ее мандат, кстати, никогда не предусматривал цели решения вопросов о границах между центральноазиатскими государствами-членами). Интересы шести стран-основателей (Россия, Китай, Казахстан, Киргизия, Таджикистан, Узбекистан) сошлись в том, что остро необходимо соединение усилий как в противодействии транснациональным вызовам и угрозам (международный терроризм, организованная преступность, наркотрафик), так и в обеспечении условий максимально возможной стабильности для развития Центральной Азии. Побудительным мотивом послужила резко возросшая непосредственная опасность для «шестерки», исходившая тогда из Афганистана.

Создание ШОС, этого политического образования несоюзного характера, придало институциональный оттенок связке Китай и Центральная Азия. Через ШОС Пекин легитимизировал свой голос в делах, касающихся этого региона. Это вытекает из уставных и ряда других документов организации, из самого механизма и стиля ее функционирования. Взять, например, Договор 2007 года о дружбе, сотрудничестве и добрососедстве. В нем, помимо взаимных гарантий территориальной целостности, невмешательства во внутренние дела, неиспользования своих территорий во враждебных для других участников целей, заложены далеко идущие обязательства политической направленности. Их потенциал, видимо, будет раскрыт в среднесрочной стратегии дальнейшего развития ШОС, первые шаги к разработке которой сделаны на саммите организации в Пекине в 2012 году.

Китай явно настроен на то, чтобы его голос в делах Центральной Азии не мог быть никак поколеблен, равно как и не оказался размытым фокус внимания ШОС, приходящийся на этот регион. Это можно уловить из его линии в нескольких актуальных для ШОС аспектах.

Во-первых, Пекин отчетливо понимает, что Афганистан, эта неспокойная страна, вновь становится «головной болью» для ШОС[6]. Он осознает, что организация не может занять позу отстраненности от проблемы. ШОС, кстати, никогда не занимала такой позиции, о чем свидетельствует наделение Афганистана в 2012 году статусом наблюдателя при ШОС при активном благоприятствовании Китая. Но должна ли ШОС брать на себя роль основного внешнего актора в афганском урегулировании после 2014 года, тем самым неоправданно стимулировать перевод этой проблемы с глобального – ооновского – уровня, на позицию региональной угрозы? Ответ на этот вопрос важен как сам по себе, так и в плане связки Китай и Центральная Азия. Хотя бы потому, что речь заходит о диспозиции Запад – среднеазиатские государства, которая может принять неоднозначные контуры для интересов Китая по ходу начавшейся эвакуации основных американских и коалиционных сил из Афганистана через эти государства. Кроме того, Китай, судя по всему, реально опасается дестабилизации центральноазиатского направления из-за двигающейся с Ближнего Востока на Восток и на Север волны хаотизации и воинствующего ислама. (Здесь не в последнюю очередь сказывается фактор Синьцзяна)[7]. Во-вторых, аккуратный, взвешенный подход, который Пекин демонстрирует в вопросе о расширении основного «ядра» ШОС. В немалой степени, думается, его можно отнести на счет резонных озабоченностей тем, что, однажды начавшись, данный процесс неизбежно выльется в непрерывные изменения расклада сил внутри «ядра» и вообще вызовет разбалансировку сочетания вышеупомянутых трех культурно-цивилизационных ветвей человечества. А оно сейчас, в глазах Пекина, удачно передает суть ШОС, придает стабильность организации.

В-третьих, если обратиться к экономической составляющей ШОС, за динамизацию которой ратует Китай, то на сегодня вырисовывается довольно нестройная картина, изобилующая непрорисованными местами. Пять стран – основательниц организации (без КНР) входят в СНГ. С учетом уже имеющегося у Белоруссии статуса в ШОС и обозначенного Украиной, Арменией и Азербайджаном желания подключиться к ней получается, что организация может охватить практически всех участников СНГ, в рамках которого начато обустройство зоны свободной торговли. Россия, Казахстан и Белоруссия шагают по пути создания Евразийского экономического союза к 2015 году (к ним могут присоединиться некоторые среднеазиатские члены ШОС). В ходе последнего саммита АТЭС во Владивостоке в сентябре 2012 года подтвержден курс на создание зоны свободной торговли Тихого океана, согласован список товаров, импортные пошлины на которые снижаются на 5 % (среди участников – Россия и Китай). Россия получила много предложений о создании зон свободной торговли, в том числе с Китаем и Индией. Китай заговорил о формировании валютного союза в рамках АТЭС.

А как все это соотносится с имеющейся программой ШОС о поэтапном создании к 2020 году условий для свободного движения товаров, капиталов и услуг, которую пока никто не отменял и не пересматривал? Сомнительно, чтобы Китай пассивно ожидал для себя какого-то «приставного стула» при сторонних для него интеграционных объединениях, чтобы он согласился с размывом материального измерения связки Китай и Центральная Азия.

А ведь есть еще Афганистан, Индия, Пакистан, Монголия, Иран, Турция, Шри-Ланка. Чтобы все в ШОС могли активно участвовать в деловом сотрудничестве, теперь уже недостаточно стройных деклараций о намерениях и документов общего плана. Нужно, чтобы в шосовском пространстве существовало внятное понимание, где и какие страны сотрудничают в конкретных проектах, а где и какие страны разрабатывают схемы интеграционной направленности (здесь речь может идти только о государствах-членах), как финансируются предпроектные усилия (фонд поддержки — российская идея) и уже отобранные проекты (Банк развития – китайская инициатива). Пока этого не будет, соответствующие механизмы ШОС вряд ли станут крутиться с ожидаемой отдачей. Причем не только в многостороннем плане. С течением времени затруднения могут переметнуться и на двусторонний уровень. Китай, обихаживающий связку с Центральной Азией, конечно, будет стремиться во всех этих делах не допускать возникновения ситуаций, чреваты ущемлением его интересов.

Как эти, так и целый ряд других аспектов актуализируют необходимость внутренней наладки ШОС в целях постановки ее на рельсы преимущественно интенсивного развития[8]. Потребности динамизации функционирования ШОС в условиях происходящего значительного расширения ее географических параметров, мозаичность реалий внешней обстановки уже сейчас делают насущной качественную перенастройку управленческого инструментария организации. Прежде всего, это касается головного органа – секретариата, пребывающего в законсервированном виде с первых дней существования. Из чисто исполнительного института с учетно-регистрирующим акцентом ему пора становиться функциональным интегратором, не столько координирующим, сколько сводящим воедино работу всех структурных подразделений ШОС (региональная антитеррористическая структура, будущий антинаркотический механизм, деловой совет, межбанковское объединение, научный Форум, молодежная организация, а также комитет дружбы и добрососедства, с плодотворной идеей создания которого выступил недавно Пекин). Заранее можно сказать, что наличие связки Китай и Центральная Азия будет давать о себе знать при вынашивании замыслов и осуществлении конкретных предложений с целью дальнейшего укрепления жизнеспособности и совершенствования повседневной деятельности организации.

* * *

Связка Китай и Центральная Азия, которую можно назвать продуктом и суммой сходящихся интересов ее участников, уже становится не ситуационным феноменом, а реальностью, претендующей на роль устойчивой долгосрочной тенденции.

Конечно, тенденции могут сохраняться, а могут и меняться, причем, бывает, очень радикально. Могут ли центральноазиатские государства отказаться от этой связки? Чтобы совокупно, то вряд ли. Индивидуально у них, конечно, не исключены те или иные прения с Китаем. Градус взаимодействия может колебаться, но все же не сильно. В целом все эти страны заинтересованы не только в ровных отношениях с Китаем, но и в том, чтобы они развивались по восходящей. Циркулирующие негативные сценарии сводятся к китайскому фактору.

Один сценарий предполагает два варианта, но с одним финалом - неминуемостью китайской агрессии. Первый исходит из тривиального восприятия роста комплексной мощи любого государства как процесса, направленного на создание исключительно материальной основы для проведения наступательной силовой политики вовне, в том числе прямых вооруженных захватов территорий соседних стран. Согласно такому подходу, все провозглашаемые современным руководством Китая мирные внешнеполитические декларации, его дипломатическая практика, факты подписания им обязывающих политических соглашений выступают только в качестве временного маскировочного прикрытия, которое Пекин по своему усмотрению всегда может отбросить. То есть КНР заведомо отказывают в кредите доверия. Превращение её в первоклассную мировую державу по определению имеет-де тайный смысл, несет в себе опасность глобального масштаба, а для сопредельных стран – это чуть ли не нависающая угроза блицкрига уже не в столь отдаленной перспективе.

Несомненно, проецирование мощи государства вовне всегда имеет место, тем более в случаях, когда оно берется отстаивать свои национальные интересы. Но обязательно ли в современных условиях все это ведет к вероломству, означает признак готовящегося развязывания войн в классическом их понимании? Разумеется, каждая страна должна быть бдительной и осмотрительной, располагать военным потенциалом разумной достаточности, поддерживать его в постоянной и надлежащей готовности. Чем крупнее и значительнее страна, тем такой потенциал, конечно, больше по объему и технологически разнообразен. Но, как показывает опыт, в современных условиях не так просто и не столь однозначно выигрышно решать вопросы обеспечения собственного влияния путем военных авантюр. Что касается Китая, то каких-либо очевидных потребностей и убедительных симптомов отказа от политики партнерства не обнаруживается, в том числе на примере связки Китай – Центральная Азия. Не понятно, зачем Китаю это было бы нужно, что это может ему дать дополнительно? А вот невосполнимые репутационные и разрушительные материальные потери неминуемы.

Второй вариант предполагает, что Китай подвигнет к внешней аннексионистской экспансии намерение справиться с нарастанием кризисных явлений в существующей модели социально-политического устройства и экономического развития. Надо сказать, подобные прогнозы звучат уже без малого 30 лет, еще со времен Дэн Сяопина. Особенные «обострения» наблюдаются накануне крупных ротационных перемен в высшем эшелоне китайского партийно-государственного руководства, которые происходят в стране каждые десять лет. В последний период, действительно, наблюдается наложение друг на друга сложностей подготовки к XVIII съезду КПК  и отрицательных для китайского народного хозяйства аспектов мирового финансово-экономического кризиса. То, что серьезные адаптационные меры необходимы и назрели, вполне понимают в Китае. Это видно из тех дискуссий, которые открыто и широко там ведутся, а также из регулирующих шагов, предпринимаемых руководством по ходу дела. Однако никто и нигде не ставит вопрос об отходе, тем паче об отказе от тех базовых установок сложившейся модели по причине того, что они-де исторически не оправдали себя и не способны далее поддерживать ее эффективность в целом. Озвучиваемые предложения и сделанные шаги не выходят за рамки частных, пусть даже серьезных по смыслу и намерениям, корректировок все той же социально-политической модели, которая не носила и не носит мобилизационного характера.

Однако вопрос в том: сможет ли эта модель выдержать возрастание и разнообразие внутренних и внешних нагрузок? Заложен ли в ней вирус наступления паралича управления? На наш взгляд, несмотря на некоторое торможение экономического развития и рост социальной напряженности, резервы прочности значительны. Преимущество модели видится в способности постоянного самосовершенствования, выражающееся в широком горизонте гибкости, высоких приспособительных способностях, в умелом использовании «мягкой силы» (ей придается большое значение). Такое ее качество имплицитно подразумевает умеренность во внешней политике, приоритетность укрепления добрососедства по «тыловому» периметру Китая. В этом контексте связка Китай – Центральная Азии, наряду с российским направлением, выглядит важным фактором, способствующим удержанию китайской модели в состоянии динамической стабильности. В политическом плане эта модель, взятая в неразрывном комплексе ее главных составляющих, представляется стратегически выгодной и для Китая и для окружающих КНР стран.

Другой сценарий предлагает рассматривать Шанхайскую организацию сотрудничества как ступень к эвентуальному созданию Евразийского военно-политического союза, который бы служил внешней формой для некоего неоимперского российского сверхдержавного проекта (генерал-полковник Л.Г. Ивашов на первом заседании «Изборского клуба», август 2012 г.). Утопичность идеи не снимает вредоносности самой постановки вопроса для судеб ШОС, для позиций России в ней и для российско-китайских отношений. Ни по составу, ни с точки зрения своей философии организация добровольно не в состоянии и не захочет развернуться на 180 градусов с тем, чтобы превратиться в механизм подчинения интересам одного государства, в объединение с ярко выраженной конфронтационной, антизападной подоплекой. Несомненно, в таком раскладе, каким бы умозрительным он ни смотрелся, связке Китай – Центральная Азия просто не может быть места. А вот продвижение идеи подобного союза, наоборот, могло бы решительно укрепить связку как средства противодействия потугам изменить природу ШОС. В итоге получилась бы такая реконфигурация шосовского политического пространства, которая оказалась бы повернутой против России, ибо она тогда не рассматривалась бы как миролюбивое, уверенное в себе, современно мыслящее государство, способное к равноправному общению по всем азимутам, включая постепенное налаживание интеграционной связанности постсоветского и шосовского пространств без ущемления самостоятельности расположенных в них стран.

Российская Федерация в последние годы заметно и целенаправленно обозначает серьезность намерений возобновить свое активное присутствие в регионе Центральной Азии как политически, так и экономически. В этом ключе Центральная Азия оказывается одновременно как бы в двух связках – с Китаем и с Россией. Формирование двух связок нельзя сбрасывать со счетов ни в Москве, ни в Пекине, ни в столицах среднеазиатских государств. Вступают ли две связки в противостояние друг с другом, оказываются ли они взаимовытесняющими?

Политически у России и Китая совпадающее поле озабоченностей в том, что касается безопасности и стабильности центральноазиатского региона. Это убедительно показывает их тесное и плодотворное взаимодействие по всему спектру деятельности ШОС. И здесь не проступают какие-либо признаки антагонистических веяний. В культурном плане регион есть и будет контрастно самобытным по отношению к обеим странам, а потому вряд ли следует ожидать российско-китайского противостояния в данной сфере. Просматриваются две области, в которых Россия и Китай могут показывать себя конкурентами. Экономическая, что неизбежно и совершенно естественно для современных реалий. Такие ситуации не должны прямолинейно интерпретироваться в плоскости политического соперничества. И в области «мягкой силы», т.е. мирного соревнования имиджей двух стран (здесь Россия пока только раскачивается). Правда, в обоих случаях вовсе не исключается российско-китайское соединение усилий в конкретных начинаниях и проектах, будь то в рамках ШОС или в иных форматах[9].

Так или иначе, о связках Китай – Центральная Азия и Россия – Центральная Азия уже допустимо говорить как о все более осязаемом явлении современной международной жизни. Оптимальной поведенческой матрицей  представляется не искусственное проведение подобия демаркационных или разделительных линий, а необходимость привыкать уживаться друг с другом, избегая открытых претензий на роль гегемона. Отношения стратегического доверительного партнерства между Россией и Китаем позволяют сохранять оптимизм на этот счет. Что до центральноазиатских стран, то они вовсе не статисты. Для них наличие двух связок уже не виртуальная реальность. Они играют роль своего рода взаимодополняющих действующих факторов, служащих подтверждению их суверенной самоценности и позволяющих формировать выгодные для них условия социально-экономического развития в рамках собственных представлений.

Виталий Яковлевич Воробьев, чрезвычайный и полномочный посол, в.н.с. Центра исследований Восточной Азии и ШОС

© ИМИ МГИМО (У) МИД РФ

___________________________ 

1) В.У.Тулешов. Азиатский путь: история XXI века, часть 1, Аматыкдтап баспасы, 2010 г.; часть 2 Алматыютап боспасы, 2011.

2) Страны СНГ и Балтии в глобальной политике Китая. Доклад группы экспертов.//Проблемы национальной стратегии, № 1(10), 2012, стр.7-56, Российский институт стратегических исследований, Москва.

3) Краткий курс истории Китая. Вступительное слово Цзян Цзэминя, бывшего Председателя КНР. Подготовлен институтом истории Академии общественных наук Китая. Издательство общественных наук Китая (на кит.языке).

4) С.Л.Сазонов. Россия и Китай: сотрудничество в области транспорта. ИДВ РАН. М.: Круг. 2012.

5) Я.Бергер. Китай перед выбором.//Проблемы Дальнего Востока, № 3, 2012.

6) А.Лукин. Центральная Азия и Афганистан в стратегии России.//Международная жизнь, № 7, 2012.

7) ШОС и страны Ближнего Востока (К 10-летию образования ШОС). Сборник статей. Ин-т востоковедения РАН, М.: 2011 г.

8) В.Я.Воробьев. ШОС как растущий властелин «хартлэнда».//Россия в глобальной политике, том 10, № 1, 2012.

9) Стратегия России в Центральной Азии и Шанхайская организация сотрудничества (сборник статей). М.: МГИМО-Университет, 2012.

  • Эксклюзив
  • Аналитика
  • Невоенные аспекты
  • Россия
  • Азия
  • Китай