Критический опыт России в глобальном управлении

Глобальное управление и как концепция, и как практика является одновременно и популярным, и малопонятным явлением. Практически все про- блемыитенденции, изучаемые сегодня исследователями-международниками могут быть отнесены к проблематике глобального управления, от проблем международной и человеческой безопасности, до изменения климата и терроризма. С другой стороны, практически каждая публикация, посвященная глобальному управлению, начинается с обсуждения и уточнения определения самого этого феномена. Представители практически всех существующих теорий международных отношений высказались на этот счет. Хороший обзор развития теории глобального управления дают Пеграм и Акуто [15]. Теория глобального управления прошла два периода и сегодня, по их мнению, находится в состоянии «междуцарствия», понимаемом как промежуточный период, когда между доминирующими идеями второй волны теорий глобального управления нет явного лидера.

Первую волну составили либеральный плюрализм, теории режимов и системные теории 1970-х гг., которые поставили под сомнение так называемую «старую модель» (old governance)[1] управления, т.е. управление через международные правительственные организации, формальные международные договоры. Иными словами, «старая» модель управления — это управление, основанное на фундаментальных институтах Вестфальской политической модели мира [13]. Отличие «старой модели» управления заключается в центральной роли государства. Государство осуществляет в нем централизованное управление посредством команд и контроля. Сторонники либерального плюрализма проблематизировали унитарность государства как актора международных отношений [11], теоретики международных режимов выявила неформальные механизмы координации в международных отношениях [12], сторонники системных теорий показали, что такая координация может реализовываться на системном уровне [10]. Проблематизация государства в рамках либеральных плюралистических теорий породила «новую модель» управления. Она не отрицает ключевое значение государства, но отводит ему иную роль. Вместо источника команд и контроля, государство превращается в «дирижера» (orchestrator), который через децентрализованное управление создает условия для эффективной деятельности негосударственных акторов и координирует их роль через механизмы «мягкого права», «правительственности» и т.д. [1; 2; 4].

В центре второй волны исследований глобального управления находится нормативная и этическая проблематика рассматриваемого феномена. Ключевым исследованием, сигнализировавшим начало второй волны исследований управления в международных отношениях, стала   монография «Governance without governance» под редакцией Дж. Розенау [18]. Прежде всего Розенау подчеркнул интенциональную природу глобального управления. Для него глобальное управление является глобальным порядком, соединенным с интенциональностью. Интенциональность формируется на основе интерсубъективных смыслов. Governance в отличие от government, по мнению Розенау, может быть эффективным только при поддержке большинства. Мировой порядок может быть результатом как сознательной, так и нецеленаправленной политики. Однако глобальное управления — это всегда только целенаправленное управление, это «интерсубъективная система правления, не основанная на легальной или конституционной власти» [18: 6]. С интенциональностью возникает ответственность и этика, а, следовательно, обостряется и нормативная проблематика. Ко второй волне можно отнести следующих исследователей [3; 7; 14; 22; 24; 27].

С нормативностью в исследования глобального управления проникла и критическая теория. Критике подвергается неолиберальная идеология гло- бального управления, последствия практики глобального управления для демократии, окружающей среды, прав человека и т.д. Есть даже попытки взглянуть на глобальное управление с точки зрения различных  постмодернистских теорий. Пожалуй, единственное направление, которое остается незадействованным в полную силу при анализе глобального управления является постколониальные исследований. В этом обстоятельстве можно усмотреть определенный парадокс, т.к. империализм и ориентализм можно рассматривать как исторические формы интенционального глобального управления, при котором имперский центр осуществлял не только политическое, но и культурное доминирование над колониальной периферией. Учитывая умение исследователей из бывших колониальных стран выявлять и обличать сохранившиеся колониальные институты и практики в их странах, а также в отношениях между ними и бывшими империями, особенно   в сфере культуры, вызывает удивление то обстоятельство, что глобальное управление не стало объектом их пристального внимания.

Мне представляется, что именно на этом направлении можно увидеть роль и значение России в современном глобальном управлении. В данной статье я стараюсь решить эту задачу.

Глобальное управление генетически связано и противопоставляет себя двум смежным дискурсам: о глобальном правительстве (эксплицитно) и о колониализме (имплицитно). Глобальное управление не является глобальным правительством и колониализмом. В отличие от глобального правительства глобальное управление децентрализовано и основано скорее на самоорганизации и самодисциплине акторов, в отличие от колониализма, который основывался на позитивизме, глобальное управление ориентируется скорее на постпозитивную общественную науку. Кроме того, дискурс о глобальном управлении противопоставляется практикам доминирования и принуждения. Из четырех типов власти, выделенных Барнеттом и Дювалем, к глобальному управлению более всего относятся только три — институциональная, структурная и производящая. Принудительная власть из него выпадает. Тем не менее, в мировой политике и экономике можно выделить и центр, и периферию, а следовательно, несмотря на децентрализацию власти в глобальном управлении, иерархия в нем сохраняется. Проблема управления международными отношениями не исчезла, напротив она стала только обостряться. Одним из направлений поиска ответа на нее стало применение постпозитивистких практик управления, основанных на признании политического и экономического разнообразия в мире, на признании уникальности каждого народа, политии.

В современном глобальном управлении Россия играет критическую роль. Такую же роль критическая теория играет в общественных науках и философии. И в этом смысле роль России функциональна, благодаря ей глобальное управление становится объектом практической деконструкции, возникает возможность конкуренции соответствующих практик и дискурсов в этой сфере.

От мировых войн к глобальным проблемам

Глобальное управление в современном его виде стало возможным благодаря снижению влияния объективных процессов на международные отношения, ключевым из которых является война. Война между великими державами исчезла как практика после начала распространения ядерного оружия. Угроза войны, конечно, всегда сохраняется. Но длительное время без практики приводит к тому, что ощущение ее угрозы снижается. Прошло уже более 75 лет с момента окончания Второй мировой войны. Война и ее угроза естественным образом распространяли лучшие практики экономического и политического строительства по миру. Подталкиваемые естественным инстинктом самосохранения, политические режимы перенимали друг у друга те практики и технологии, которые позволяли бы им, по крайней мере, не потерпеть поражение в войне. Поэтому мир международных отношений в эпоху войн между великими державами был довольно гомогенным, война играла роль естественного отбора. Вестфальская модель мира, зародившись в Европе, расширилась до глобального масштаба именно благодаря войнам. Вместе с войной исчез и естественный отбор в международных отношениях. Унифицирующее начало войны, как представляется, лежало в основе колониализма, так как сильное в военном и технологическом отношении государство чувствовало естественное превосходство над менее сильным и технологически развитым государством. С  помощью  военной силы  слабые государства и безгосударственные народы завоевывались, а с помощью позитивной общественной науки и основанной на ней административной практики колонизировались.

Исчезновение войны привело к тому,  что постепенно стало исчезать и естественное чувство превосходства над менее сильными и развитыми государствами. Без эффективного механизма естественного отбора все варианты политического и экономического устройства общества становятся допустимыми, ибо нет универсального мерила приемлемого, каким была война. Подчеркну, что речь идет только о естественном многообразии. С идеологической точки зрения любое многообразие имеет четкие ограничения. В современном мире такими красными линиями в политической сфере, переходить которые формально запрещено всем (особенно подписавшим Устав международного уголовного  суда),  независимо от многообразия, являются геноцид, преступления против человечности, военные преступления, насильственное изменение политической  карты. Переход этой красной линии может спровоцировать международную гуманитарную интервенцию или, что более вероятно — экономические санкции.

Место войны в международных отношениях заняли глобальные проблемы. Они притягивают к себе сегодня основные ресурсы международного сообщества, объективно определяют эффективность принимаемых коллективных и индивидуальных мер по их решению. Однако в отличие от войны, глобальные проблемы не являются механизмом индивидуального отбора, каким была война. В мире межгосударственных войн, неудачная политическая или экономическая стратегия государства могла довольно скоро стоить ему суверенитета. Поэтому каждое государство  в меру своего понимания стремилось перенимать лучшие практики и корректировать свое поведение на международной арене. В мире глобальных проблем ответственность не индивидуальная, а коллективная  и при этом отсроченная. Каждое отдельное государство может продолжать загрязнять окружающую среду.  Такая «ненормальная» практика  с точки зрения глобальной проблемы изменения климата скорее всего не будет иметь для этого государства немедленных последствий. Напротив, расплачиваться за такое поведение могут совершенно другие государства. Такое явление в научной литературе называется «негативными экстерналиями». В конце концов, загрязнение окружающей среды может привести к изменению климата, которое через время плачевно скажется и на государстве-загрязнителе и на его соседях, а может быть и на всей Земле. Менять свое поведение государству-загрязнителю тогда будет уже поздно.

Глобальные проблемы порождают с одной стороны спрос на глобальные общественные блага, с другой стороны возникает классическая проблема безбилетника, которая приводит к постоянному недофинансированию производства этих благ и, как результат, трудности в организации такого производства.

Таким образом, для государств участие в глобальном управлении не является вопросом жизни и смерти, каким для них было требование модернизации. Государства, не справившиеся с задачами модернизации, становились жертвами завоеваний со стороны государств с успешными историями модернизации. Государства, не принимающие участие в производстве глобальных общественных благ, могут стать жертвами глобальных проблем в той же мере, как и государства, которые тратят свои ресурсы на решения этих проблем, т.к. ресурсов последних может хватить. Единицей отбора с точки зрения глобальных общественных благ является практически все акторы мировой политики.

В этой ситуации возникает необходимость инструментов обеспечения производства глобальных общественных благ, т.е. механизмов обеспечения коллективных действий для решения определенной глобальной проблемы.

От позитивного к постпозитивному управлению в международных отношениях

Позитивные общественные науки обеспечивали колониализм. Колониальное управление основано на позитивном, т.е. внешнем описании аборигенов с помощью общественных наук. Колониальные администраторы ориентируются в своей практике на данные о колониальном населении, полученным от этнографов, антропологов, лингвистов и т.д. Эти науки объясняли аборигенов с точки зрения рациональности европейского человека, внешней по отношению к объекту исследования. Однако европейцы чувствовали свое превосходство и позволяли себе такое отношение к аборигенам. В мире, где война допустима, конечным аргументом в спорах между народами является сила оружия. Прав тот, кто может обеспечить свою правоту силой своего оружия.

Постепенный отказ от войны привело в том числе и к тому, что исследователи постарались посмотреть на аборигенов глазами самих аборигенов, т.е. возникла постпозитивисткая включенность ученого в объект своего исследования и описания его с точки зрения его же рациональности. В основе такого подхода находится слово «понимать» в отличие от «объяснять». Объяснение означает выявление причинно-следственных связей с точки зрения внешнего наблюдателя, понимание — выявление причинно-следственных связей с точки зрения внутреннего включенного наблюдателя.

Для внешнего наблюдателя социальных процессов нормой является позиция самого наблюдателя, т.е. норма может быть только одна. Для включенного наблюдателя социальных процессов нормой становится внутренняя логика самих этих процессов, т.е. норм столько, сколько наблюдаемых процессов. Единство нормы означает наличие и единой цели, которая по отношению к наблюдаемым процессам и акторам имеет внешний характер. Множественность норм создает необходимость в диалоге и согласовании общей нормы и цели. Такая норма будет иметь уже внутренний характер.

Позитивистское управление означает, по сути, колониальное внешнее управление, приведение всех к навязанной для них общей цели. Постпозитивистское управление означает делиберативную практику по выработке общих ориентиров с помощью инструментов «мягкого» права, «мягкой» силы, координации, лидерства. Однако для обеспечения данного управления необходимы практически те же условия, что и для идеального коммуникативного действия[2].

Автором теории «коммуникативного действия» является Ю. Хабермас [8; 9], в науку о международных отношениях данная теория  распространилась благодаря работе Т. Риссе [17]. Коммуникативное действие, согласно Ю. Хабермасу, является кооперативным действием, предпринятым акторами по результатам их совместной делиберативной дискуссии. Целью коммуникативного действия является поиск наилучшего из возможных аргументов, а не победы или доминирования. Коммуникативное действие основано на коммуникативной рациональности, которая противопоставляется Хаберма- сом инструментальной, нормативной и драматургической.

Инструментальная рациональность лежит в основе телеологического или стратегического действия, направленного на максимально эффективное достижение цели, ценность и значение которой не ставится под вопрос. Инструментальной рациональности соответствует дискуссия в форме торга. В ходе такой дискуссии интересы и идентичности акторов не претерпевают изменения, цель заключается в максимизации, оптимизации или удовлетворении определенных предпочтений. Инструментальная рациональность лежит в основе теории рационального выбора и позитивизма в общественных науках.

Нормативная рациональность предполагает нормативное действие, основанное на нормах, правилах и конвенциях. Цель таких действий заключается не в максимизации определенных интересов и предпочтений, а в наиболее полном соответствии определенным нормам и правилам. Данная рациональность находится в основе конститутивной и регулятивной при- чинности. Мир нормативной рациональности описывает теория социального конструктивизма.

Драматургическая рациональность лежит в основе формирования и презентации своего образа перед зрителями (другими). Драматургическим действием актор регулирует раскрытие своей субъективности перед зрителями, но не перед обществом в целом. Мир драматургической рациональности тождественен психологии личности.

Коммуникативная рациональность в отличие от остальных форм рациональности основана на интерсубъективном процессе аргументированного обсуждения, целью которого является поиск консенсуса, который становится основанием для совместного действия (коммуникативного действия). Ценности, интересы и предпочтения акторов в ходе такой дискуссии меняются вместе с ней. Основное отличие коммуникативной рациональности заключается в ее интерсубъективности. У нее нет фиксированной основы в эффективности (инструментальная рациональность), в общественных нормах и правилах (нормативная рациональность), в субъективной рефлексии актора (драматургическая рациональность). Коммуникативная рациональность формируются в ходе дискуссии, определяется этой дискуссией и принадлежит акторам, которые принимают участие в дискуссии.

 Согласно Хабермасу, коммуникативная рациональность создает основу для современного этапа развития модернизации. Модернизация как таковая является для Хабермаса рационализацией. В описании модернизации от Вебера до Адорно доминировала инструментальная рациональность. Попытки описать современный этап модернизации в терминах инструментальной рациональности окончились для Адорно и Хоркхаймера провалом. Современный этап модернизации вышел, по мнению Хабермаса, за пределы философии сознания и перешел в сферу философии коммуникации. Хабермас разворачивает идею о том, что переход от когнитивно-инструментальной к коммуникативной рациональности позволяет придать новую жизнь формуле «модернизация — это рационализация».

Условиями для коммуникативного действия является наличия у  акторов «общего жизненного мира» (gemeinsame Lebenswelt) в форме общей культу- ры, обще системы институтов, норм и правил. Кроме того, акторы должны обладать равным доступом к дискуссии и признавать друг друга в качестве легитимных участников такой дискуссии.

Т. Риссе увидел в теории коммуникативного действия эвристический потенциал для объяснения современной мировой политики. Необходимыми условиями развития коммуникативной рациональности между акторами мировой политики, согласно Т. Риссе, являются: наличие общих институтов, норм и правил; неиерархические отношения между акторами; неопределенность интересов или отсутствие определенного знания и понимания проблемной ситуации; а также существование сетевых институтов, которые служат благоприятной дискуссионной площадкой.

Вопрос об участии в глобальном управлении с точки зрения теории коммуникативного действие трансформируется в вопрос о влиянии на глобальную политическую коммуникацию и о роле в этой коммуникации. Основными параметрами глобального управления становятся параметры идеального коммуникативного акта в их переложении на мировую политику: общие нормы, институты и правила; равноправие между акторами; отсутствие монополии на истину или монопольной точки зрения; наличие дискуссионных площадок.

Россия и глобальная политическая коммуникация

Россия, а вернее СССР, вынудила международное общество [25] научится вести равноправный диалог с «другим». Россия была не единственной страной, которая была вынуждена модернизироваться, чтобы сохранить свой суверенитет. Однако, как правило, успешная модернизация государства предполагала его интеграцию в международное общество. Это произошло с Россией при Петре Великом, с Японией после революции Мейдзи (а в  полной мере только после поражения во Второй мировой войне), с Турцией при Кемале Ататюрке, с Китаем при Дэн Сяопине и т.д. Однако Россия в результате революции 1917 г. уже в виде СССР, образованного в 1922 г., добровольно вышла из состава международного общества и продолжила свою модернизацию уже как альтернативное этому обществу государство, сформировав вокруг себя свое международное общество из стран «народной демократии». Кроме этих двух обществ, получивших условные названия страны «первого мира» и страны «второго мира», прежде всего вокруг Югославии, Индии и Египта возникло Движение неприсоединения. Мир оказался разделен на три части, но политико-экономических полюсов было все же только два: США и СССР. Собственно и Движение неприсоединение стало возможным только потому, что возник альтернативный западному международному обществу модернизационный проект в виде СССР. Поэтому справедливее было бы говорить, что мир дифференцировался не на три составляющие, а на два. Но, пользуясь выражением Хоми Баба, эти два мира были меньше, чем один [5]. Выйдя за пределы международного общества СССР превратился в фетиш для Запада, подобно тому как майор Ковалев превратил в фетиш свой убежавший от него нос в одноименной повести Н. Гоголя. Когда нос был на своем месте майор его не замечал, но стоило носу зажить самостоятельной жизнью как его возвращение стало означать для Ковалева и возможность жениться, и возможность продвижения по карьере, вся его общественная жизнь стала зависеть от носа. Россия также превратилась для международного сообщества в своеобразный фетиш. Однако в отличие от носа, Россия благодаря своим ресурсам и народному гению оказалась не просто способной существованию вне международного общества, но бросила ему вызов. Сначала международное сообщество постаралось быстро вернуть свой «нос» на место. Оно ее долго не признавало, пыталось провести интервенцию и сбросить власть большевиков. Потерпев неудачу в деле возвращения России, международное общество принялось сдерживать распространение ее влияния в надежде, что она окажется нежизнеспособной в долгосрочной перспективе. Надежды эти оправдались, СССР рухнул, а Россия вернулась в состав международного общества, апогеем этого процесса стало ее председательство в Группе 8 в 2006 г. в Санкт-Петербурге.

Однако семидесятилетние  существование  международного  общества в режиме «два, но меньше чем один» сформировало условия для развития коммуникативной логики в мировой политике. За 70 лет международное общество научилось вести равноправный диалог с тем, кто находится за пределами этого общества. В такой ситуации оно обычно прибегало к ориентализму, но оказалось, что Россия является «нетрадиционным Востоком», с которым традиционные стратегии доминирования и управления не   работают. За неимением альтернатив, международное общество стало общаться с Россией как с равной, но без доверия.

Это доверие не сформировалось и после возвращения России в международное общество во многом по причине сохранения институтов, отделяющих Россию [23]. Эти институты решено было не демонтировать после холодной войны, т.к. они доказали свою эффективность в прошлом. Сохраненным институтам постарались изменить идентичность, адаптировать их к новым нуждам. Однако «ловушка колеи» (path dependence) во многом сохранила их изначальную логику. Речь в первую очередь идет о НАТО.

Практика равноправного общения с «внешней» Россией переносилась и на другие внешние державы и регионы. Это также совпало с распространением среди стран третьего мира идеологии национализма. Эту идеологию активно распространяли республики, главным образом США, в Первую мировую войну для ослабления позиций монархий. В результате были уничтожены пять монархий. Ко второй половине 20 века распространение национализма привела к демонтажу всех имперских систем. Новые суверенные национальные государства могли сохранять своеобразие, т.к. у между- народного общества уже был навык ненасильственного общения с «внешним» государством. Кроме того, в любой момент они могли сменить своего покровителя, СССР или США [26].

Во введении к «Ориентализму» Саид выделяет холодную войну — «эру исключительно бурных отношений между Востоком и Западом» — как самое важное из исторических обстоятельств, сделавших возможным его исследование, а следовательно и постколониальные исследования как таковые [21].

Таким образом, исторический опыт России позволил сформировать условия для равноправного диалога в мировой политике даже между государствами, находящимися внутри и вне международного общества.

Сосуществование двух альтернативных международных обществ в течении 70 лет привело также к тому, что институты, в которых они взаимодействовали, приобрели нейтральный характер, который сохраняется и после окончания холодной войны. В первую очередь имеется в виду ООН и система ее институтов. Вопреки распространенной критике эффективности ООН, эта организация играют принципиальную роль в современном глобальном управлении, она служит лучшей дискуссионной площадкой, необходимой для глобального коммуникативного управления.

Возвращение России в международное общество проходило не без трений, были завышенные надежды с одной стороны, и отсутствие необходимого доверия с другой стороны. Доверие было подорвано окончательно в связи с расширением НАТО на Восток, особенно после реальной угрозы  вхождения в Альянс Грузии и Украины. Жесткие ответные шаги России, окрепшей благодаря десятилетию высоких цен на нефть, а также государственным и военным реформам, оказались неожиданными для международного сообщества. Была предпринята попытка выведения России за рамки международного сообщества и «воспитания» ее с помощью экономических санкций. Эта попытка до сих пор продолжается, поэтому говорить о ее успехе или неуспехе пока рано. Однако уже сейчас становится очевидным, что попытки выведения России за пределы международного общества приводят к тому, что она занимает еще более критическую позицию. Она поддерживает альтернативные Западу точки зрения и идеи по всему миру. Ярким примером этого является участие России в урегулировании сирийского кризиса.

Если Запад продвигает, прежде всего, утилитарную этику как основу глобального управления [20], Россия ориентируется на этический плюрализм. Она отстаивает свободу и независимость наций, их право самостоятельно выбирать свой путь развития и требующие не вмешиваться в дела друг друга [6; 16].

Плюралистический подход к глобальному управлению был хорошо артикулирован В. Путиным на очередном заседании дискуссионного клуба Валдай в 2014 г. Этот подход строится на следующих представлениях о современных международных отношениях:

«Вопрос о содержании суверенитета становится едва ли не главным для сохранения и упрочения мировой стабильности»[3]. Правила международного взаимодействия, основанные на национальном суверенитете, оказались под угрозой в условиях глобального доминирования США. Однополярность без самоограничения государства-гегемона плохо совместима с институтом на- ционального суверенитета.

«Момент однополярности убедительно продемонстрировал, что наращивание доминирования одного центра силы не приводит к росту управляемости глобальными процессами»[4]. Ставка на политическую волю и ресурсы гегемона и его союзников в деле глобального управления не сыграла в долгосрочной перспективе. Управляемость мира в условиях однополярности снизилась. Ручное управление такой сложной системой, как мировая политика, оправдано только в короткие периоды кризисов. Таким кризисным периодом был, например, период дезинтеграции социалистического лагеря. В периоды нормального развития мировой политики ее управление должно строиться на соблюдении  легитимных норм и правил. Однако  эти    правила по-прежнему не выработаны. Кризисный период крушения биполярной структуры международных отношений затягивается практикой одностороннего ручного управления.

Однополярная структура международных отношений постепенно преобразуется в полицентричную. Происходит не только умножение и укрепление новых центров силы в мировой политике, но и расслоение ресурсной базы самой силы. Она зависит уже не только от военных и экономических ресурсов, но и от системы образования, привлекательности национальной культуры и т.д. Мир становится полицентричным, что, однако, само по себе «не укрепляет стабильность, скорее наоборот». Стабильность в полицентричном мире возможна при нормативно регулируемой взаимозависимости.

«На фоне фундаментальных перемен в международной среде, нарастания неуправляемости и самых разнообразных угроз нам необходим новый глобальный консенсус ответственных сил»[5]. Возвращение полицентричности должно сочетаться с укреплением суверенитета как фундаментального института международного общения. Иными словами, предлагаемая новая система международных отношений, в случае ее нормативного закрепления, будет очередным «изданием» Вестфальского мирного договора, переформа- тированием баланса интересов в рамках Вестфальской модели мира.

* * *

Россия играет роль критика позитивистского глобального управления при этом создает условия для коммуникативного действия в мировой политике и перехода глобального управления к постпозитивистской стадии раз- вития. Существенной преградой для реализации такого перехода на данный момент является тот факт, что Россия сегодня находится за пределами международного общества, а, следовательно, между ними отсутствует «общий жизненный мир». Без этой общности коммуникативное действие и комму- никативная логика невозможна.

Автор: Харкевич М.В.

 

Список литературы

  1. Abbott K. International Organizations as Orchestrators // Current. 2011. Pp. 1–28.
  2. Abbott K.W.,  Snidal D. Strengthening International Regulation   Through Transnational New Governance: Overcoming the Orchestration Deficit // Vanderbilt Journal of Transnational … 2009. Pp. 501–578. URL: http://search.ebscohost.com/login.aspx?direct=true&profile=ehost&scope=site&authtype=crawler&jrnl=00902594&AN=38898483&h=FcHKpjlRaCHDVVmzUx5GsfirEVtMCzXfpZn+BKPfKr61aGsI4kjR5T+bllAuuZW0Cp1bcWe82r5oqYeY3qu4xw==&crl=c.
  3. Barry A. Material Politics: Disputes along the pipeline. 2013
  4. Bevir M. Governance and governmentality after neoliberalism //    Policy and politics. No. 39(4). 2011. Pp.457–471.
  5. BhabaH.TheLocationOfCulture,2014.URL:http://www.americanbanker.com/issues/179_124/which-city-is-the-next-big-fintech-hub-new-york-stakes-its-claim-10683451.html\ http://www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/15003161  http://cid.oxfordjournals.org/lookup/doi/10.1093/cid/cir991\  http://www.scielo.cl/pd.
  6. Buchanan A. Rawls’s Law of Peoples: Rules for a Vanished  Westphalian World // Ethics. No. 110(4). 2000. Pp.697–721.
  7. Gupta A. Transparency in Global Environmental Governance: A Coming of Age? // Global Environmental Politics. No. 10(3). 2010. Pp.1–9.
  8. Habermas J. The Theory of Communicative Action: Vol. 1: Reason and the Rationalization of Society. 1984. URL: http://www.amazon.com/dp/0807015075.
  9. Habermas J. The theory of communicative action: Vol. 2. 1984. URL: http://books.google.com/books?id=uQv2VH-wmHwC&pgis=1.
  10. Keohane R.O. Neorealism and Its Critics. 1986. URL: http://www.amazon.com/dp/0231063490.
  11. Keohane R.O., Nye, J.S. Power and Interdependence: World  Politics   in Transition. 1977. URL: http://books.google.com/books?id=pGfuAAAAMAAJ.
  12. Krasner S.D. International regimes. 1983.
  13. Makinda S.S. et al. Hedley Bull and global governance : a note // Australian Journal of International Affairs. No. 56(3). 2002. Pp.361–371.
  14. Morin J.-F., Orsini A. Insights from Global Environmental Governance // International Studies Review. No. 15. 2013. Pp.562–589.
  15. Pegram T., Acuto M. Introduction: Global Governance in the Interregnum// Millennium — Journal of International Studies. No. 43(2). 2015. Pp.584–597. URL: http://mil.sagepub.com/cgi/doi/10.1177/0305829814562017.
  16. Rawls J. The Law of Peoples / The Idea of Public Reason Revisited // John Rawls. 2002. URL: http://www.jstor.org/stable/3071034.
  17. Risse  T.  “Let’s  Argue!”:  Communicative  Action  in  World  Politics  // International Organization. No. 54(1). 2000. Pp.1–39.
  18. Rosenau  J.N.  Governance,  Order,  and  Change  in  World   Politics    // Governance Without Government: Order and Change in World Politics. 1992. Pp. 1–29.
  19. Ruggie J.G. Global Governance and “New Governance Theory”: Lessons from Business and Human Rights // Global Governance. No. 20(1). 2014. Pp. 5–17. URL: http://search.ebscohost.com/login.aspx?direct=true&AuthType=ip,shib&db=bth&AN=94508452&site=ehost-live&scope=site.
  20. Ruggie J.G. What Makes the World  Hang Together?   Neo-utilitarianism and the Social Constructivist Challenge // International Organization. No. 52(4). 1998. Pp. 855–885.
  21. 1–28.
  22. Said E.W. Said -- Orientalism, Introduction.pdf // Orientalism. 1978.  Pp. Salter B., Selter C. Bioethics and the Global Moral Economy: The Cultural Politics of Human Embryonic Stem Cell Science // Science, Technology & Human Values. No. 32(5). 2007. Pp.554–581.
  23. Sarotte M.E. Perpetuating U.S. Preeminence: The 1990 Deals to   “Bribe the Soviets Out” and Move NATO In // International Security. No. 35(1). 2010. Pp. 110–137.
  24. Shaffer G. Transnational Legal Process and State Change // Law and Social Inquiry. No. 37(2). 2012. Pp. 229–264.
  25. Watson A. The Evolution of International Society. 1992.
  26. Weiss  T.G.  Governance,  Good  Governance  and  Global   Governance: Conceptual and Actual Challenges // Third World Quarterly. No. 21(5). 2000. Pp. 795–814. URL: http://www.jstor.org/stable/3993619\nhttp://www.jstor.org/stable/pdfplus/3993619.pdf?acceptTC=true.
  27. Zürn M., Faude B. On fragmentation, differentiation, and coordination  // Global Environmental Politics. No. 13(3). 2013. Pp. 119–130.

<<Полностью ознакомиться со сборником статей "Долгосрочное прогнозирование развития международных отношений" под ред. А.И. Подберезкина>>


[1] См.: подробнее о делении на «old governance» и «new governance» [2; 19]

[2] Следовательно, в основе глобального управления находится коммуникативная логика.

[3] Putin V. Speech at annual Valdai discussion club meeting. 2014. URL: http://kremlin.ru/events/president/ news/46860 [Accessed September 9, 2016].

[4] Putin V. Speech at annual Valdai discussion club meeting. 2014. URL: http://kremlin.ru/events/president/ news/46860 [Accessed September 9, 2016].

[5] Putin V. Speech at annual Valdai discussion club meeting. 2014. URL: http://kremlin.ru/events/president/ news/46860 [Accessed September 9, 2016].

 

04.09.2017
  • Аналитика
  • Военно-политическая
  • Органы управления
  • Россия
  • XXI век