Глобальная война между ЛЧЦ и стратегическая стабильность

Версия для печати


 

Если раньше основной целью являлось глобальное противостояние с Советским Союзом, то после его распада усилия военно-политического руководства США были переориентированы на гарантированное сохранение исключительной роли США в мире[1]

Эксперты ВПК РФ

Нарастание вероятности военно-силового конфликта западной ЛЧЦ с другими ЛЧЦ неизбежно ставит вопрос о вероятности ядерного конфликта потому, что все основные ЛЧЦ обладают ядерным оружием, а этот потенциал к 2030 году в КНР, Индии, возможно, Пакистане и других странах, станет достаточным для уничтожения любого из оппонентов[2].

В этой связи критически важным становится возможность того или иного государства максимально эффективно нейтрализовать ядерное нападение.

В данном случае стратегическая стабильность выступает как качественная характеристика всей системы международных отношений, И чем более адекватно эта система обеспечивает безопасность её участников, тем более она стабильна.

Однако, судя по действиям, предпринимаемым США в последнее время, они не заинтересованы в создании такой системы, так как именно вне рамок этой системы можно бесконтрольно наращивать боевые возможности стратегических сил в целях достижения глобального военно-стратегического превосходства.

Именно беспрецедентное наращивание США боевых возможностей стратегических сил, в первую очередь, системы ПРО, является главным дестабилизирующим фактором[3].

Стратегическая стабильность является важнейшей стратегической целью в области военной безопасности Российской Федерации. Для её достижения необходимо обеспечить стратегическое сдерживание любого потенциального противника, в том числе и коалиционного состава, от развязывания военной агрессии против России и её союзников. А это достигается угрозой нанесения неприемлемого ущерба стране-агрессору (коалиции стран) в любых условиях обстановки, в том числе в ответном ударе.

На рисунке приведена обобщенная схема влияния систем ПРО на стратегическую стабильность[4].

При этом стабильность:

– обеспечивается, если ущерб любой из сторон будет выше неприемлемого ущерба W2 > W2* и W1 > W1*;

– не обеспечивается, если ущерб одной из сторон будет превышать неприемлемый ущерб, а ущерб другой будет меньше неприемлемого. W2 > W2* и W1 < W1* или W1 > W1* и W2 < W2*.

Это – опасное заблуждение, которое вызвано старым, инерционным и очень субъективно-ошибочным мышлением при котором только массированные боевые действия с крупными потерями означают войну. На самом деле войны, (причем крупномасштабная и даже с еще большими потерями), которые сознательно игнорируются, с Россией и другими странами уже идет не первый год. В Ираке в результате этой войны погибло почти 1 000 000 граждан, в Афганистане – сотни тысяч, но и в России (если сложить все потери в локальных конфликтах за 1989–2015 годы) такие потери могут быть не меньше. Фактически конфликт на Украине унес жизни тысяч бывших советских граждан, проживавших на этой территории в едином государстве до 1991 года.

Это – полномасштабная война, преследующая и достигающая определенных политических результатов. И дело даже не в том, что есть немалые жертвы и огромные экономические потери, а в том, что некоторые политические цели такой войны уже вполне реализованы и будут реализовываться. В частности:

– развален ОВД и СЭВ, а лидеры стран-союзниц СССР уничтожены или репрессированы;

– развален СССР и разделен на государства, часть которых вошла во враждебную военно-политическую коалицию

– развалена экономика России, а ее влияние в мире и возможность противодействовать контролю США сведено к минимуму;

– по периметру России создается союз враждебных государств и очагов напряженности;

– в Евразии создана серия постоянно существующих конфликтов и очагов нестабильности[5].

Если справедливо подсчитать эти экономические и демографические потери (русских, оставшихся за рубежом, погибших от эпидемий, в т.ч. эпидемии самоубийств и т.д.), то окажется, что они составляют десятки миллионов жизней граждан бывшего единого государства, которое на протяжении столетий называлось Российская империя, СССР, Россия[6].

 

Ядерные возможности Индии и КНР в 2017 и в 2030 г.[7]

INDIA

CHINA

QTY

QUALITATIVE

QTY

QUALITATIVE

Nuclear Warheads

60–80

India's nuclear stockpile includes 60–80 assembled nuclear warheads, with only about 50 fully operational.

240 (est.)

175 active nuclear warheads, plus about 65 warheads in reserve or awaiting dismantlement.

100+ by 2030

The current number is likely to grow over the next decade.

 

The US intelligence community predicts that by the mid-2020s, China could more than double the number of warheads on missiles capable of threatening the United States to over 100.

Nuclear Delivery Systems – Aircraft

122

Su–30 (Range 1,500km)

~20

B–6E bomber (Range 3,100km)

52

Mirage 2000 (Range 1,850km)

 

 

Nuclear Delivery Systems – Submarines

1

INS Arihant, was launched for sea-trials in 2009.

1

Xia class (Type 092) equipped with 12 JL-1 strategic SLBM

~6 by 2030

The Indian Navy plans to have six SSBN's in service. Each has 4 x SLBM tubes, which can deploy 12 x K.-15 or 4 x K.–4 missiles.

2;
3 more by 2030 (est.)

Jin-class (Type 094. Equipped with up to 12 JL-2 strategic SLBM. U.S. intelligence community estimated in 2006 that "a fleet of probably five TYPE 094 SSBNs will be built in order to provide more redundancy and a near-continuous at-sea SSBN presence.

Nuclear Delivery Systems – Missiles

Type

INDIA

CHINA

Short-range ballistic missile

(SRBM): Range 1,000 km or less.

~60

Prithvi 1(150 km range) Prithvi II (250 km range) Prithvi III – Naval Version (350 km range

240+
(est.)

40+ x DF-11 (Range 300km)
200+ x DF-15 (Range 600km)

Medium-range ballistic missile

(MRBM): Range 1,000 to 3,500 km.

~100

~25

X x Agni I (Range 1000km+)
X x Agni II (Range 2000km+)

Up to 77
(est.)

~17 x DF–3A (Range 3100km)

~60 x DF-21 (Range 2100km)

Intermediate- range ballistic missile (IRBM). Range 3,500 to 5,500 km.

0
(~50 by 2030)

~9 x Agni III (Range 3500km)-test only.
0 x Agni V (Range 5500km) Agni V will feature MIRV
with 3–10 warheads.

Up to 17
(est.)

~17 x DF–4 (Range 4,750km)

Intercontinental ballistic missile (ICBVl): Range greater than 5,500 km.

0

Surya (Range ~12,000km). Existence of this missile based on a single source only.
Not deployed.

41 (est.)
(~60 by 2030)

~20 x DF5A
~8 x DF–31 (est.)
~13 x DF–31A (est.)

Submarine- launched ballistic missile (SLBM).

0
(~-24 by 2030)

K.-15 SLBM (Range 700 km) – in testing.

K–4 SLBM (Range 3500km) in development

48
(est.)
(~72 by 2030)

12 x JL-1 (Range 1000km+)
36 x JL-2 (Range 7,200km +)

               

 

В целом ядерные потенциалы (ядерные боеголовки и носители) Индии и КНР за период 1990–2030 годов выросли следующим образом:

В этой связи возникает вопрос о политической адекватности некоторых представителей современной российской правящей элиты, с которой ими по-разному описывается глобальная МО и ВПО. Важно, чтобы такие оценки были максимально реальными, хотя именно этой адекватности и реалистичности у российской элиты сегодня и не хватает. Так, например, де-факто значительная часть правящей российской элиты готова согласиться на контроль со стороны западной локальной цивилизации. Другая – не хочет признавать, что этот контроль уже существует. Третья – реалисты – называют вещи своими именами. Так, например, можно согласиться с бывшим советником НГШ ВС РФ И. Поповым, который описывает современную СО следующим образом (Причем его субъективность имеет вполне серьезные основания), акцентируя внимание на субъективном восприятии новой модели стратегии западной ЛЧЦ:

[8]

Думается, что эти категоричные выводы И. Попова совершенно оправданы, хотя и требуют уточнений. Порой, весьма серьезных. И таких же субъективных, к сожалению, но неизбежных.

Прежде всего относительно того, идет ли уже новая война или у России все-таки есть «небольшой срок условно мирных лет». На мой взгляд, есть все основания утверждать, что «холодная война» с СССР–Россией не прекращалась. Просто в 90-е годы, когда СССР и Россия шли на запредельные уступки, сравнимые с капитуляцией, они приобрели другую, более «мягкую форму», когда очевидны средства и приемы психологической и сетецентрической войны использовались редко. Просто потому, что и без их применения можно было добиться заявленных политических целей. Они (эти силовые средства) не отменялись и не запрещались, просто их использование как крупнокалиберной артиллерии по отступающему россыпью и не оказывающему сопротивление врагу, не афишировалось и даже – когда это происходило – не признавалось.

Но по мере того как «отступающие» замедляли свой бег, начинали организовываться и пытаться оказывать сопротивление, все инструменты сетецентрической войны, включая самые грубые, – шантаж, провокации, санкции и др. – вновь становились используемыми. Более того, происходила их модернизация, накапливание, разрабатывались новые, более эффективные способы применения. В 2013–2015 годах, таким образом, мы стали свидетелями того, как прежняя «холодная война» не просто вернулась, но и приобрела новое силовое качество: в отличие от периода 70-х–80-х годов уже не было военно-стратегического, политического и экономического равновесия. Соотношение сил однозначно стало в пользу США.

Другой тезис И. Попова о том, что «мы не знаем своих врагов», «своих союзников» вполне может быть оспорен, хотя действительно наша внешнеполитическая пассивность 90-х годов привела к тому, что мы потеряли даже тех немногих союзников, которые оставались с нами после кризиса начала 90-х. Другое дело, что мы нечетко представляем себе ответы на вполне конкретные вопросы, формулируемые в нашей собственной военной доктрине. И в этом И. Попов совершенно прав: что такое война? – Мы имеем очень смутное представление, которое сформировалось еще во времена СССР, но которое требует радикального пересмотра[9].

Справедливо и утверждение И. Попова о том, что «незнание» в СССР много о современной войне привело к его поражению. Но здесь требуется сделать существенную оговорку. Говоря «мы», надо точно понимать, кого мы имеем ввиду. «Мы» при М. Горбачеве и Б. Ельцине – это та часть правящей элиты, которая не хотела не только признавать существование войны, но и понимала и принимала западные правила, т.е. готова была изначально к поражению.

Только понимая роль правящей элиты в осознании объективных интересов, можно адекватно оценить политическую часть СО и, можно говорить о научном долгосрочном прогнозе развития различных сценариев военно-политической и стратегической обстановки. Только правильный политический анализ, т.е. анализ объективных интересов и ценностей (в т.ч. правящей элиты), может объяснить глубинные основы формирования современной СО западной ЛЧЦ. В данном случае, если речь идет об объективной оценке СО у М. Попова, необходимо исходить не из наших субъективных представлений (или еще хуже намерений и пристрастий), а из интересов и конкретных целей и задач локальных цивилизаций, наций и государств. Международная, военная и стратегическая обстановки в конечном счете – лишь производные от тех обстоятельств, которые формируют тенденции в развитии человеческой цивилизации. Эти же обстоятельства в развитии МО в XXI веке приобретают решающее влияние на формирование стратегий ЛЧЦ, наций и государств, моделей поведения и алгоритмов принятия решений. В настолько значительной степени, что уже можно говорить, что в XXI веке только некоторые из ЛЧЦ, нации и государства сохранили свой суверенитет – полностью или частично – в том числе в области формирования своей внешней и военной политики. Но – следует также четко отдавать отчет и в том, что они будут всеми силами пытаться вернуть себе не только остатки суверенитета, но и пересмотреть структуру сложившейся МО в будущем. С.В. Лавров неоднократно и не случайно подчеркивал в 2015–2018 годах мысль о том, что США и западная ЛЧЦ не вполне адекватно реагируют на сложившиеся реалии изменения в соотношении сил и готовность других ЛЧЦ и стран пересмотреть те нормы и правила, которые регулировали финансово-экономические и военно-политические отношения в мире.

Этот процесс очевидно направлен против новой стратегии западной ЛЧЦ. Ни Россию, ни другие страны не может в принципе удовлетворять положение, когда новые модели и алгоритмы поведения при реализации политических стратегий становятся не только «общим шаблоном», сделанным по заказу западной ЛЧЦ и стран-лидеров, но и превращаются с помощью силы в международную норму, которая приобретает неизбежно глобальное международно-правовое значение.

Автор: А.И. Подберёзкин

>>Полностью ознакомиться с учебным пособием "Современная военно-политическая обстановка" <<


[1] Киселев В.Д., Рязанцев О.Н., Данилкин Ф.А., Губинский А.М. Информационные технологии в оборонно-промышленном комплексах России и стран НАТО. – М.: «Знание», 2017. – С. 1.

[2] Долгосрочное прогнозирование развития отношений между локальными цивилизациями в Евразии: монография / А.И. Подберёзкин и др. – М.: Издательский дом «Международные отношения», 2017. – 357 с.

[3] Калинкин Д.А., Хряпин А.Л. Глобальная система противоракетной обороны США и её влияние на стратегическую стабильность / В сб.: Военно-политическая ситуация в мире и безопасность России: сб. материалов. – М.: РИСИ, 2016. – С. 123.

[4] Калинкин Д.А., Хряпин А.Л. Глобальная система противоракетной обороны США и её влияние на стратегическую стабильность / В сб.: Военно-политическая ситуация в мире и безопасность России: сб. материалов. – М.: РИСИ, 2016. – С. 124.

[5] Подберёзкин А.И. Третья мировая война против России: введение к исследованию. – М.: МГИМО-Университет, 2015. – С. 11–25.

[6] Подберёзкина А.И. Военные угрозы России. – М.: МГИМО-Университет, 2014.

[8] Доклад к.и.н. руководителя независимого экспертно-аналитического центра «ЭПОХА» И.М. Попова «Война это мир: невоенные аспекты обеспечении безопасности государства» на открытии Дней науки 2014 «Современные аспекты международной безопасности». МГИМО. 2014. 9 апреля / http://eurasian-defence.ru/node/30886

[9] Стратегическое прогнозирование и планирование внешней и оборонной политики: монография: в 2 т. / под ред. А.И. Подберёзкина. – М.: МГИМО-Университет, 2015. – С. 175–304.

 

25.06.2019
  • Аналитика
  • Военно-политическая
  • Органы управления
  • Глобально
  • XXI век